Бегин Менахем

Триумф и трагедия Менахема Бегина 

28 августа 1983 года рабочий день в канцелярии Бегина начался, как обычно, ровно в восемь. Еще рано, но мостовые уже дышат зноем, и все уже на своих местах. Педантичный премьер-министр не выносит расхлябанности. Ровно в восемь у ворот застывает правительственный автомобиль. Телохранитель распахивает дверцу, и премьер-министр, поздоровавшись с охранником у входа, идет в свой кабинет, тяжело прихрамывая. Секретарь Бегина Иехиэль Кадишай уже ждет босса, просматривая бумаги.

- Добрый день,- говорит он с улыбкой. Бегин хмуро кивает и садится в кресло, осторожно вытягивая больную ногу.

- Сегодня у нас на повестке дня..., - начинает Кадишай, но Бегин жестом прерывает его.

- Иехиэль,- говорит он хриплым голосом, и Кадишай застывает, как охотничий пес, почуявший дичь,- я больше не могу... Сегодня я намерен довести это до всеобщего сведения.

Кадишай, сдерживая слезы, смотрит на премьер-министра. Сказанное им не явилось для него неожиданностью. Вот уже несколько месяцев Кадишай знает, как тяжело дается Бегину каждый прожитой день. На его глазах тает это тощее тело. И Кадишай молчит.

Молчит и Бегин. Впавшие щеки еще больше обострили черты его лица, а желтая кожа, изборожденная морщинами, напоминает пергамент с надписями на непонятном языке. Иехиэль и не пытается отговаривать премьер-министра. Он понимает, что это бесполезно.

Заседание кабинета назначено на 9, и директор канцелярии премьер-министра Мати Шмилевич спешит в зал. Бегин не любит опозданий. В коридоре он сталкивается с Кадишаем. - Это будет еще один длинный и нудный экономический марафон,- говорит Шмилевич.

Кадишай грустно улыбается: - Нет, Мати, заседание будет коротким.

В зале уже собрались все министры. Бегин сидит на своем месте, поджав губы, сурово поблескивая стеклами очков. Еще угрюмее стало его лицо, он как бы совсем ушел в себя, но никто из министров не догадывается, что творится в его душе. Бегин терпеливо ждет, пока будет исчерпана повестка дня.

Значит так: вывод израильских войск из Ливана задерживается из-за разногласий между министром обороны Моше Аренсом и его предшественником Ариэлем Шароном. Министры высказывают свои соображения по этому поводу. Министр иностранных дел докладывает о визите президента Либерии и о последних новостях из Вашингтона. Остается обсудить экономические проблемы.

Но тут Бегин нарушает молчание.

- Господа,- говорит он и поднимается. - Позвольте мне сделать личное заявление.

Голос Бегина спокоен, но министры шестым чувством понимают, что сейчас произойдет нечто ужасное, может быть, непоправимое.

Бегин продолжает:

- Мне бы очень хотелось, чтобы вы меня поняли и простили. Коллеги и друзья, я специально пришел сегодня сюда, чтобы сообщить вам о своем решении уйти из политической жизни.

Сдавленный стон пронесся по залу, и Бегин, предупреждая спонтанный взрыв протеста, возвышает голос:

- Друзья мои, поймите меня. Я больше не в силах нести это бремя.

Начинается столпотворение. Члены кабинета окружают Бегина. Они просят, требуют, умоляют, предупреждают. Давид Леви петушком наскакивает на Бегина, ловит его за руку.

- Г-н премьер-министр,- кричит он, - пройдись по городам и поселениям. Загляни даже в социалистические киббуцы. Всюду любят тебя. Не оставляй нас. Тебя чтит весь Израиль. Ты его надежда.

Ицхака Шамира душат слезы. В его прерывающемся голосе чувствуется подлинное отчаяние.

- Г-н премьер министр,- говорит он, - здесь собрались люди, готовые жизнь отдать за тебя. Они шли за тобой в огонь и в воду. Это с ними ты прошел долгий, славный и трудный путь. Окажись от своего намерения ради них...

Но Бегин непреклонен. Эпоха, продолжавшаяся сорок лет, закончилась.

Сорок лет Бегин был доминирующей личностью сначала в подполье, потом в своей партии, в государстве, в кнессете, в правительстве. Он обладал непререкаемым авторитетом. В своем движении он был первым и единственным. Бен-Гуриону и не снилось такое преклонение в Рабочей партии, каким Бегин пользовался в Херуте. Ни Бен-Гурион, ни Бегин не позаботились о наследниках. Но если у Бен-Гуриона были соратники, то Бегин был обречен на одинокое стояние. И от крупности. И оттого, что индивидуальные качества вождя сказывались на окружении.

Лишь последователи были у него. На некоторых из них Бегин задерживал задумчивый взгляд. Выделял их, относился к ним с благожелательной и тиранической снисходительностью. Так скульптор взирает на мраморную глыбу, скрывающую прекрасную статую, которую еще предстоит извлечь. Но вот этого-то и не удавалось. И тогда Бегин безжалостно разбивал мрамор и выбрасывал обломки.

Такая судьба постигала каждого потенциального лидера, могущего со временем заменить бессменного капитана. Ари Жаботинский, Эзер Вейцман, Шмуэль Тамир,- этот список можно и продолжить.

Уходя Бегин знал, что его наследником станет или Давид Леви, или Ицхак Шамир. Он все же дал понять, что предпочитает Шамира. Но это был выбор между Сциллой и Харибдой.

***

6 июня 1977 года. Резиденция президента. «Я поручаю формирование правительства члену кнессета Менахему Бегину»,- объявил президент государства Эфраим Кацир. Бегин поблагодарил президента и, галантно склонившись, поцеловал руку г-же Кацир.

О его джентльменстве рассказывались легенды. Даже в несусветную жару он являлся в кнессет в элегантном костюме и в галстуке.

В день, когда кнессет распускался на летние каникулы и избранники нации с жеребячьим топотом спешили к своим машинам, лишь Бегин не торопился. Он шел поблагодарить персонал буфета за услуги, которыми пользовался в течение парламентской сессии. Одна из официанток вспоминает: «Когда он наклонялся, чтобы поцеловать мне руку, я чувствовала себя королевой».

И в этот счастливый для него день, пришедший после тридцатилетнего ожидания, Бегин не собирался менять своих привычек.

- Домой,- сказал он водителю, устало откидываясь назад на сидении автомобиля. Машина остановилась в центре Тель-Авива, у старого дома с когда-то белыми, но давно уже пожелтевшими, как зубы заядлого курильщика, стенами. Здесь в небольшой двухкомнатной квартире почти 30 лет прожил Бегин с семьей - женой Ализой, сыном и дочерью. Ализа встретила мужа на улице. Не одна, к сожалению. Вокруг толпились журналисты. Сверкали блицы фотокамер. Бегин едва успевал отвечать на вопросы. Этот триумфальный день оказался крайне утомительным. Бегин устал. Но разве мог он отправить ни с чем людей, собравшихся здесь ради него?

Ализа, улучив момент, сказала заботливо:

- Ты ведь еще не завтракал.

Бегин секунду смотрел на нее, словно не понимая, о чем речь. Потом спросил, указывая театральным жестом на двух своих телохранителей:

- А для них ты приготовила завтрак?

Ализа молча кивнула. Один из журналистов, не симпатизировавший, по-видимому, ни Бегину, ни его партии, громко произнес:

- Показуха.

Бегин, пропустив вперед телохранителей, вошел в дом.

Это не показуха. Подобное отношение к людям у Бегина в крови. Он усвоил его в раннем детстве, в доме своего отца в Брест-Литовске.

В интервью, опубликованном вскоре после прихода к власти в журнале «Бамахане» Бегин рассказал: «Всем лучшим, что есть во мне, я обязан отцу и матери. Родился и вырос я в Брест-Литовске. Отец Зеэв-Дов Бегин был секретарем местной еврейской общины. Зарплата у отца была мизерная, семья остро нуждалась, и мы, дети, помогали родителям, как могли. Ни я, ни брат Герцль, ни сестра Рахель не гнушались любой работой.

Жили мы в антисемитском окружении и гонений на нас было немало. Но чем сильнее теснила евреев ненависть, тем теплее и сердечней становилась их домашняя жизнь. Душой нашего очага была, конечно, мать Хася. Тонкая, деликатная, обладавшая врожденной интеллигентностью, она каждый вечер читала нам прелестные сказки. Мать всю душу отдавала детям.

Об отце разговор особый. Он весь был поглощен общественными делами и его дом был всегда открыт для каждого еврея: зябнущий находил у нас тепло, голодный - накрытый стол. Мужество отца было просто поразительным. За всю мою жизнь не довелось мне встретить человека храбрее. А ведь судьба моя сложилась так, что смелые люди всегда окружали меня».

Однажды, когда Бегину было девять лет, в Брест-Литовск приехал маршал Юзеф Пилсудский. Надо быть поляком, чтобы понять, что значил в те времена для Польши этот человек, возродивший польскую государственность, разбивший орды большевиков под Варшавой, вернувший нации чувство собственного достоинства.

Маршал, прямо скажем, недолюбливал евреев, но считал, что, как глава государства, он не имеет права руководствоваться личными эмоциями. В Брест-Литовске Пилсудский возжелал побеседовать с евреями, и достойнейшие из них, в том числе Зеэв-Дов Бегин, предстали перед «отцом отечества». Маршал был не в духе и, расхаживая по залу, раздраженно посматривал на своих бородатых подданных, составлявших тогда в Польше чуть ли не двадцать процентов населения. Его короткая сухая речь свелась к тому, что евреи не должны заниматься гешефтами в ущерб государственной казне. «Я жду от вас лояльности и требую, чтобы вы сами выдавали властям спекулянтов и валютчиков из вашей среды. Мы раздавим червей, подтачивающих организм возрожденного польского государства»,- закончил маршал.

Ему ответил Зеэв-Дов Бегин: «Мы не полицейские ищейки и не доносчики, и не нам заниматься такими делами. Вы не по адресу обратились, господин маршал».

Разозлившийся Пилсудский хотел что-то сказать, но, взглянув на этого невозмутимого еврея, осекся, и махнул рукой.

В первые же месяцы войны немецкие войска заняли Брест-Литовск.

Хасю Бегин нацисты вытащили из больницы и убили на улице. Оставшиеся в Брест-Литовске евреи, в том числе отец и брат Бегина, были утоплены в Висле. Зеэв-Дов вселил в них мужество и повел на смерть. Он первым двинулся в Вислу, рассекая волны подобно корпусу большого корабля, и шел до тех пор, пока вода не сомкнулась над его головой.

Бегин узнал о гибели семьи лишь через несколько лет, когда он, командир подпольной организации Эцель, скрывался в Эрец-Исраэль от английских сыщиков.

***

В Брест-Литовске Бегин закончил ивритскую гимназию, стал членом основанного Жаботинским движения Бейтар.

Жаботинский дал униженной и забитой еврейской молодежи Восточной Европы возвышенную цель - сознание того, что судьба нации находится в ее руках. Великий идеал поставил Жаботинский перед юношами и девушками из провинциальных еврейских местечек. Молодежь вступала в Бейтар десятками тысяч. Девизом Бейтара стали слова Жаботинского:

«Одно знамя, одна цель, одно стремление и один идеал».

Жаботинский оставил систему политического анализа, которой и сегодня пользуются его ученики. «Бейтар,- вспоминал Бегин,- заключал в себе идею универсального сионизма. Я сразу понял, что это движение прокладывает путь к еврейскому государству. Благодаря Бейтару, мы в рабстве стали свободными, и вернулись на древнюю родину свободными людьми».

Друг юности Жаботинского Корней Чуковский на закате долгой своей жизни, когда он уже ничего не боялся, переписывался с жительницей Иерусалима Рахель Марголиной, присылавшей ему редкие книги и фотографии. В одном из писем Чуковский набросал портрет-характеристику молодого Жаботинского: «От всей личности Владимира Жаботинского шла какая-то духовная радиация, в нем было что-то от пушкинского Моцарта, да, пожалуй, и от самого Пушкина. Рядом с ним я чувствовал себя невежой, бездарностью, меня восхищало в нем все: и его голос, и его смех, и его густые черные-черные волосы, свисавшие чубом над высоким лбом, и подбородок, выдававшийся вперед, что придавало ему вид задиры, бойца, драчуна... Я думаю, что даже враги его должны признать, что он всегда был светел душой, что он был грандиозно талантливв».

Чуковский и Бегин принадлежали к полярным мирам. Все разделяло их: культура, воспитание, мировоззрение. Но на Жаботинского они смотрели одними глазами.

Осенью 1930 года Жаботинский, человек ренессанса, дарованный еврейскому народу на переломе его судьбы, приехал в Брест-Литовск. Бегин, сопровождавший Жаботинского в лекционной поездке по Польше, ловил каждое слово учителя, но в ответ встречал лишь холодную сдержанность. Жаботинский сразу подметил основной недостаток Бегина - страсть к риторике.

- Твои слова - бенгальский огонь,- говорил он своему оруженосцу. - Избавляйся от красивостей.

В 1935 году Бегин закончил юридический факультет Варшавского университета. Заниматься юридической практикой ему не довелось, но приобретенные знания пригодились потом, когда пришлось разрабатывать формулировки Кемп-Дэвидских соглашений.

В 1938 году, когда тень катастрофы уже надвигалась на европейское еврейство, Жаботинский созвал в Варшаве третий и последний всемирный съезд Бейтара, где Бегин и его единомышленники из Эрец-Исраэль - Ури Цви Гринберг, Аба Ахимеир и Авраам (Яир) Штерн неожиданно выступили против вождя...

Жаботинский сидит в президиуме, спокойный, невозмутимый, и слушает ораторов. Вот она, созданная им молодежь, которой он может гордиться. Почему же так горько?

Враги крушат великую республику культуры. Со всех сторон стекаются мрачные вести. Он знает, что вражеские полчища хотят уничтожить его народ. Он это предвидел. Разве не предупреждал он, что если еврейство не ликвидирует диаспору, то диаспора ликвидирует еврейство? Он по-прежнему верит, что Еврейское государство будет создано еще при жизни нынешнего поколения, но произойдет это лишь после победы над нацизмом. Разве время сейчас всаживать нож в спину Британской империи?

А эти волчата жаждут крови. Они не видят леса за деревьями и хотят лишь одного: вцепиться в горло англичанам.

На трибуну поднимается Бегин.

- Этот молодой человек чрезвычайно самоуверен,- думает Жаботинский. - Цветовая гамма его мира ограничена. И эта страсть бряцать фразами...

А Бегин уже говорит, обращаясь непосредственно к Жаботинскому:

- Мы уже сейчас должны освободить Эрец-Исраэль силой оружия. Я предлагаю внести этот пункт в устав организации.

Жаботинский тяжело поднимается и берет слово. Назвав выступление Бегина скрипом несмазанной двери, Жаботинский произносит:

- Мир, в котором мы живем, еще, слава Богу, не принадлежит разбойникам. Есть еще справедливость и закон. У мира еще есть совесть.

Бегин кричит, прерывая вождя:

- Как можно верить в совесть мира после Мюнхена?

В зале воцаряется тишина. Жаботинский понимает, что это вызов, и не медлит с ударом. - Если ты не веришь в совесть мира, то пойди и утопись в Висле,- говорит он своему ученику.

На этом съезде молодые ревизионисты одержали победу над старым вождем, которому оставалось около двух лет жизни.

В начале 1939 года Жаботинский пригласил к себе Бегина и назначил его руководителем польского Бетара, насчитывавшего свыше 70 тысяч членов.

Бегин сразу же начал создавать внутри Бетара ячейки боевой организации Эцель, принявшие потом на себя тяжесть борьбы с англичанами в Эрец-Исраэль.

***

1-го сентября 1939 года нацистские бронетанковые дивизии вторглись в Польшу. В день они проходили по 50-60 километров. «Блицкриг» в действии.

Бегин пытался что-то предпринять. Бетаровцы ждали его распоряжений, но что он мог сделать? В последнюю минуту Бегин, Ализа, Исраэль Эльдад и Натан Елин-Мор покинули уже осажденную Варшаву и нашли убежище в Вильнюсе, принадлежавшем тогда Польше, но вскоре переданном завоевателями в подарок независимой Литве.

В Вильнюсе Бегин получил письмо бейтаровцев из Эрец-Исраэль, содержащее упреки за то, что он бежал из Варшавы, бросив на растерзание своих людей. «Капитан последним покидает тонущий корабль»,- говорилось в этом письме, уязвившим Бегина в самое сердце.

Бегин созвал бейтаровцев, находившихся в Вильнюсе, и сообщил, что он немедленно возвращается назад в Варшаву.

- Да ты в своем ли уме? - спросил Натан Елин-Мор командира. - Тебя ведь пристрелят на границе. К тому же скажи мне, чем твоя гибель поможет оставшимся в Варшаве нашим людям?

В Варшаву Бегин не вернулся. Но это фатальное обстоятельство всю жизнь грузом лежало на его душе...

Прошло несколько месяцев, и советские танки раздавили независимость Литвы.

- Они не лучше Гитлера,- пробормотал Бегин,- как теперь добраться до Эрец-Исраэль?

Однажды, когда Бегин обедал в общественной столовой, к нему подбежал потрясенный бетаровец:

- Менахем,- сказал он, отдышавшись,- я всюду ищу тебя. Сегодня утром я слушал Би-би-си. В Нью-Йорке умер Жаботинский...

Бегин поехал в Каунас, где еще действовала синагога, и прочитал заупокойную молитву в память учителя.

Всего лишь год назад Бегин женился на Ализе. Это была печальная свадьба, омраченная предчувствием грядущих бедствий. Агенты НКВД глаз не сводили с «буржуазного националиста» и его окружения. Разве скроешься от «недреманного ока»? Бегин получил повестку с приказом явиться в 9 часов утра в комнату номер 23 вильнюсского горсовета. Поняв, что это ловушка, Бегин никуда не пошел. О дальнейших событиях рассказывает Исраэль Эльдад:

«Мы с Бегиным играли в шахматы. Много лет спустя я спросил его: «Менахем, ты помнишь позицию? Слона ведь я должен был выиграть». Стук в дверь оторвал нас от партии. Вошли трое милиционеров. Один сказал: - Мы наряд из прокуратуры. Это привод. Почему вы, гражданин Бегин, не явились по вызову?

- Неужели? - усмехнулся «гражданин Бегин». - В вильнюсском горсовете нет двадцать третьей комнаты. Вы ведь пришли меня арестовать, господа?

«Господа» молчат...

- Ну, хорошо,- продолжил Бегин,- я сейчас соберусь, а вы, будьте любезны, присаживайтесь к столу, и выпейте чаю.

Бегин почистил ботинки, одел свой лучший костюм и повязал галстук.

- Я готов,- сказал он. Милиционеры направились к двери. Бегин остановил их: - Пропустите меня вперед, господа. Вы - мои гости, и я не могу позволить, чтобы вы вышли первыми.

Дверь закрылась. Ализа сдержала слезы, а моя жена разрыдалась».

Бегин был обвинен в содействии антикоммунистическим силам (статья 58/8 УК РАСФСР) и приговорен к восьми годам заключения. Его отправили в концентрационный лагерь на севере, на речке Печора. Этот период своей жизни Бегин описал сам в книге «Белые ночи». Освобожден он был в 1941 году в результате соглашения Сталина с польским эмигрантским правительством генеала Сикорского. Вступив в сформированную в России армию Андерса, Бегин вместе с ней благополучно прибыл в Эрец-Исраэль в начале 1943 года.

На конспиративной квартире в Иерусалиме его встретили Ализа и доктор Эльдад.

«Тысячи евреев прибыли в страну с армией Андерса,- вспоминает Эльдад. - Все они сбросили польскую форму и влились в ряды нашего национального движения.

- Менахем,- сказал я Бегину,- сбрось скорее свое хаки, а то тебя чего доброго еще угонят в Италию. Последовал типично бегиновский ответ:

- Исраэль,- произнес он смущено,- я ведь дал присягу. Я не могу дезертировать.

- Еще как можешь,- засмеялся я. - У тебя иная судьба. Ты будешь командиром Эцеля...»

***

Первого февраля 1944 года штаб подпольной Национальной военной организации - Эцель выпустил обращение к еврейскому народу в Эрец-Исраэль, провозгласившее войну до конца против английского колониального режима. Перемирия, на котором так настаивал Жаботинский, больше не существовало. Восстание против англичан началось.

Эцель последовательно осуществлял план борьбы, разработанный Бегиным. За его голову была назначена награда в 10 тысяч лир (фунтов), сумма по тем временам значительная. Немногие из врагов британской империи удостаивались такой чести. Английские сыщики и их еврейские осведомители (что греха таить, были и такие), с ног сбились, разыскивая командира подполья, но того словно поглотила земля.

Бегин же, получив фальшивые документы на имя адвоката Гальперина, жил с женой и детьми в небольшой квартире в Петах-Тикве. Элегантный, со вкусом одетый и, по-видимому, богатый джентльмен не вызывал никаких подозрений. Так продолжалось до тех пор, пока охраняющие командира люди-невидимки не обнаружили слежку за домом Гальперина.

Преуспевающий адвокат исчез. Вместо него в доме номер пять на улице Иегошуа Бен-Нун в Тель-Авиве появился скромный раввин Исраэль Сосовер, рассеянный молодой человек, всецело поглощенный изучением Торы.

Сотни операций против англичан и арабов провели бойцы Эцеля, влившиеся после провозглашения государства в ряды израильской армии.

Рядом сражались боевики из дочерней организации Лехи, отколовшейся от Эцеля еще в 1939 году.

Эцель была, в первую очередь, политической организацией, а Лехи - террористической. Но ни англичане, ни лидеры еврейского рабочего движения не видели никакого принципиального различия между ними.

6 ноября 1944 года боевики Лехи застрелили в Каире британского министра по делам колоний лорда Мойна. Бен-Гурион и его сторонники воспользовались этим инцидентом для расправы со своими политическими соперниками. Начался так называемый «Сезон», период охоты членов бен-гурионовских организаций Хагана и Пальмах на бойцов Эцеля и Лехи. Они арестовывались, допрашивались, преследовались с такой яростью, словно были злейшими врагами еврейского народа.

15 членов штаба Эцеля, среди них Меридор и Ланкин, были выданы английской полиции. Туда же Еврейское агентство передало список 700 боевиков Лехи и Эцеля.

В самом начале «Сезона» к «раввину Сосоверу» пришел человек. Он был загримирован, и командир Эцеля не сразу узнал его.

- Менахем,- сказал гость,- мы ждем твоего приказа. Видит Бог, они первыми подняли меч, и пусть их кровь падет на их головы.

- Нет,- сразу ответил Бегин. - Мы не обратим оружия против евреев, и будь что будет.

Второй раз такое же нелегкое решение Бегину пришлось принимать уже после провозглашения государства, когда произошел эпизод с «Альталеной», судном, приобретенным Эцелем в Соединенных Штатах и прибывшим к берегам Израиля с грузом оружия. Эцель к тому времени вышел из подполья. Его отряды влились в ряды созданной уже израильской армии на автономных началах. Единственные независимые формирования Эцеля сохранялись лишь в Иерусалиме.

На борту «Альталены» находилось 900 бойцов из ячеек этой организации в диаспоре, призванных Бегином на защиту государства. Бегин требовал одного: передачи части привезенного оружия бойцам Эцеля - в армии и в Иерусалиме.

Но для Бен-Гуриона это судно стало настоящим кошмаром. Считая, что Бегин готовит путч с целью захвата власти, «Старик» в ультимативной форме потребовал немедленно сдать оружие Временному правительству. Бегин настолько возмутился, что даже потерял дар речи. Он взошел на борт корабля, мирно покачивавшегося на волнах, и направил его в тель-авивский порт.

Получив отрицательный ответ на свой демарш, Бен-Гурион велел открыть пальбу. Огненный смерч обрушился на «Альталену». Палуба судна была разбита, искромсана, опустошена, охвачена пламенем. 16 человек погибли. Корабль мог взорваться в любую минуту. Бегин приказал приступить к эвакуации. Сам же оставался на мостике до конца.

Вспомнил ли он фразу из полученного в Вильнюсе письма: «Капитан последним покидает тонущий корабль»?

На сей раз он был последним.

***

Годы шли, то стремительно, то лениво сменяя друг друга, а Бегин по-прежнему оставался бессменным лидером оппозиции. Его время стало измеряться парламентскими сессиями. Сотни раз он поднимался на трибуну кнессета, чтобы обрушить на находившихся у власти противников жар своего красноречия. Давид Бен-Гурион, Леви Эшколь, Голда Меир, Ицхак Рабин испытали на себе его сарказм и язвительную иронию.

Бегин выработал свой стиль. Он говорил спокойно, негромко, монотонным голосом, делая паузы в эффектных местах, что позволяло держать аудиторию в напряжении. Мастерством формулировок и искусством логического построения он овладел полностью. Теперь Жаботинский, пожалуй, не назвал бы его демагогом. Но учителя давно не было в живых.

Бегину пятьдесят лет. Пятьдесят пять. Шестьдесят. Дочь вышла замуж. Сын, Бени, давно закончил учебу, стал доктором геологии.

Бегин устал от бесконечного ожидания. Облысел. Начал горбиться. Черты его лица обострились. Он напоминал теперь печальную птицу, ковыляющую по жизни с подбитым крылом.

Смежил глаза его грозный политический противник Давид Бен-Гурион, и Бегин на миг почувствовал пустоту, которая обычно появляется, когда теряют близких людей.

Годами Бен-Гурион пытался сокрушить этого человека, вновь и вновь появляющегося перед ним подобно призраку летучего голландца, предвещающему несчастье, сеющему сомнение в правильности избранного пути. Даже внешне они были антиподами: где бы не сошлись вода с огнем, стихия гневно шипит на стихию. Бен-Гурион даже имени Бегина не мог произнести, и в кнессете обычно называл его «человек, сидящий рядом с депутатом Бадером». Но именно Бегин, вошедший в канун Шестидневной войны в правительство национального единства, явился к Эшколю и потребовал передать в грозный для страны час всю полноту власти затворнику из Сдэ-Бокера.

Поля Бен-Гурион не разделяла отношения своего мужа к лидеру оппозиции. Ей нравился этот джентльмен, всегда приветствовавший ее при встречах с чисто польской галантной обходительностью. Не раз она, прерывая гневные тирады Бен-Гуриона, тихо но упрямо говорила: - А все же Бегин благородный человек.

С годами и ненависть Бен-Гуриона стала таять, как шапка ледника в лучах летнего солнца, что и нашло выражение в письме, посланном им своему давнему противнику в феврале 1969 года:

«Моя Поля была Вашей поклонницей. Я же всегда выступал - иногда очень жестко - против выбранного Вами пути. Я не сожалею об этом, потому что считал и считаю, что правда была на моей стороне. (Каждый человек может ошибаться, иногда даже не чувствуя этого.) Но личной неприязни я к Вам никогда не испытывал. В последние же годы, узнав вас ближе, я стал все больше ценить Вас к радости моей Поли. С уважением и признательностью. Давид Бен-Гурион».

29 лет в оппозиции. 29 лет... Бегин уже сам перестал верить, что его час когда-нибудь придет. Даже после войны Судного дня, до основания потрясшей все израильское общество, блок рабочих партий сумел удержаться у власти.

Его час пробил в июле 1977 года.

***

Летом 1977 года, вскоре после переворота, приведшего оппозиционный блок Ликуд к власти, лидер австрийских социалистов Бруно Крайский устроил в своем особняке ужин в излюбленном им стиле. Сидя во главе ломящегося от яств стола, Крайский, щурясь, как добродушный кот, неторопливо беседовал со своими гостями. Их было двое: член правления ООП Исам Сиртауи и один из левых израильских деятелей Арие Элиав. Израильтянин не скрывал своей озабоченности.

- Что теперь будет?- бормотал он, глядя перед собой остановившимся взглядом. - Бегин - это война, разруха. Конец всем нашим надеждам...

- Успокойся,- мягко сказал Крайский. - Знаю я этих правых демагогов, рвущихся к власти, размахивая шовинистскими лозунгами. Но, оказавшись у руля, эти люди очень быстро приспосабливаются к реальной действительности и становятся прагматиками. Если кому-то и суждено заключить мир с арабами, так это Бегину. Венской лисе нельзя отказать в проницательности.

История любит парадоксы. Этот давно уже ставший банальностью афоризм не раз подтверждался политическими реалиями.

Десятилетиями находившаяся у власти Рабочая партия, постоянно декларировавшая готовность к миру, вынуждена была вести кровопролитные войны. Мир же с самым влиятельным и сильным арабским государством суждено было заключить партии, окопавшейся на правом фланге политического эстаблишмента, выступавшей за целостный и неделимый Израиль, известной своей граничащей с фанатизмом холодной и жесткой неуступчивостью.

Кто бы мог поверить, что Бегину удастся сделать то, что не удалось Бен-Гуриону?

На самом же деле, когда пробил исторический час, Бегин занимал идеальные позиции, позволившие ему с легкостью сделать шаг, какой и присниться не мог его предшественникам. Заключив мир с Египтом, Бегин выполнил программу своих идеологических противников, обезоружив тем самым всю левую оппозицию. Правые же, хоть и следили с тревогой за возросшим радикализмом Бегина, не могли выступить против своего вождя...

Это было удивительное мгновение. Оппозиция, как слева, так и справа, прекратила существование, развязав руки премьер-министру.

Когда Бегин, приветствуя в Иерусалиме президента Египта Анвара Садата, сказал в микрофон: «Нам не воевать больше. Кончилась эпоха кровопролитий» - он верил, что так и будет, что начался период великого примирения с арабским миром, в котором одиноким маленьким островом возвышается Израиль. Обнимая гостя, Бегин не знал, что очень долго никто из арабских лидеров не последует примеру Садата, что Египет не только не станет мостом между Израилем и другими арабскими странами, но и на длительный срок окажется на Ближнем Востоке в такой же изоляции, как и еврейское государство. Мирный договор с Египтом выдержал, правда, испытание Ливанской войной, но стал для Каира обузой, надолго лишившей его лидирующего положения в арабском мире.

Бегин был вождем не им созданного движения и мог действовать лишь в рамках разработанной Жаботинским идеологической системы. В Кемп-Дэвиде Бегин отказался от Синая, Ямита, синайской нефти, но не хотел и не мог пожертвовать Иудеей и Самарией.

Синай не входил в идеологическую доктрину Жаботинского, и Бегин мог решать его судьбу руководствуясь собственными взглядами, убеждениями и интуицией. Но он помнил завет учителя: «Никто не смеет посягнуть на наше право на Эрец-Исраэль и, самое главное, да не посмеет еврейская рука коснуться его - оно свято и никто не вправе от него отречься».

Усвоив в юности идеологическое учение Жаботинского, Бегин был не в состоянии что-либо в нем изменить, не мог приспособить его к требованиям, продиктованными принципиально новыми политическими реалиями. Скрепя сердце, согласился он на тот пункт в кемп-дэвидских соглашениях, в котором говорилось о предоставлении автономии арабскому населению контролируемых территорий.

На самом же деле премьер-министр решил воспользоваться миром с Египтом, чтобы все силы бросить в бой за Иудею и Самарию.

Ливанская война замаячила на горизонте еще за три года и три месяца до того, как началась. Она стала неизбежной в тот день, когда за тысячи миль от израильской северной границы на зеленой лужайке перед Белым домом Бегин и Садат взошли на помост, украшенный национальными флагами двух государств. Только что они подписали соглашение о мире и обнялись, как братья, встретившиеся после долгой разлуки. На фоне маячила физиономия Джимми Картера, со знаменитой улыбкой, к которой никто так и не смог привыкнуть. Настал час триумфа Менахема Бегина. Мог ли он знать, что в подписанном им мире кроется зародыш злосчастной войны, которая приведет к печальному концу его политическую карьеру? Многие израильтяне придавали подписанию мирного договора с Египтом почти такое же значение, как провозглашению Давидом Бен-Гурионом Еврейского государства.

Лишь два человека сохранили самообладание среди массового энтузиазма и не поддались всеобщей эйфории: Моше Даян и Эзер Вейцман.

Они знали цену церемониям и декларациям и понимали, какую огромную работу предстоит совершить, прежде чем то, что написано на бумаге, станет необратимой реальностью. Они сразу поняли, что это будет далеко нелегким делом.

Даян, всегда чутко относившийся к проблемам контролируемых территорий, с тревогой следил, как у него постепенно отнимают все полномочия по введению автономии. А ведь только в ней Даян видел прочную основу мира. Он считал, что автономию нужно вводить без промедления, поскольку лишь она дает какую-то надежду на всеобъемлющее урегулирование. Даян с его политическим чутьем сразу понял, что Бегин намерен дать населению территорий совсем не ту автономию, о которой идет речь в кемп-дэвидских соглашениях.

В прошлом Даян всегда отзывался о Бегине уважительно и корректно. Но, убедившись, что проблема автономии находится в тупике и что премьер-министр - последний, кто сожалеет об этом, Даян дал волю своему раздражению, правда не открыто, а в конфиденциальных беседах.

Одному из своих друзей он сказал: «Бегину нельзя отказать в понимании истории. И, вместе с тем, я не могу считать его серьезным и глубоким государственным деятелем. Он находится в плену концепции, с которой ничто не сдвинет его ни на пядь. Даже реальность».

Острым своим глазом Даян разглядел то, что было скрыто тогда и от ближайшего окружения Бегина. Он понял, что премьер-министр намерен использовать мир с Египтом для достижения целей, прямо противоречащих тем, которые были провозглашены в Кемп-Дэвиде.

Даян предпочел отставку. Несколько месяцев спустя и Эзер Вейцман почувствовал всю серьезность положения. В отличие от Даяна, оставшегося чужим для Ликуда, Вейцман находился в самой гуще партийной жизни, держал руку на пульсе движения. Он стал понимать, какая опасность грозит от совмещения несовместимого - Менахема Бегина и палестинского пункта кемп-дэвидских соглашений. Из всех государственных деятелей Израиля именно Бегину довелось подписать исторический документ, признающий не только существование палестинской нации, но и ее права. Зная, что Бегин никак не сможет совместить свои идеологические убеждения с тем, что ему пришлось поставить свою подпись под таким документом, Вейцман опасался взрыва. Более того, он его предвидел и предсказал с точностью, которой позавидовал бы и Нострадамус.

Почувствовав, куда клонится дело, Эзер Вейцман подал в отставку и сосредоточил свои усилия на импорте японских автомобилей. Внешне он предпочитал хранить молчание и не выступал против того, с кем прошел долгий отрезок пути.

Однажды, приблизительно за год до начала Ливанской войны, Вейцман засиделся в своем кабинете, являвшемся одновременно и баром, и гостиной. Постаревший мушкетер потягивал виски со льдом, со снисходительной усмешкой прислушиваясь к тирадам собеседника.

- Ты понимаешь, Эзер, чего я боюсь,- говорил гость, - Бегин начнет проводить политику широких репрессий на территориях. Это заведет нас в такие дебри, что... - Ерунда,- лениво прервал Вейцман. - Я знаю эту братию. Они пальцем не пошевелят в Иудее и Самарии, пока не двинутся в ливанский поход, чтобы уничтожить ООП. Помяни мое слово, они дойдут до ворот Бейрута, чтобы добиться своего. Когда это произойдет? Думаю, через год. Шарону нужно время для подготовки, а там они ухватятся за первый попавшийся предлог.

Вейцман мог бы работать Кассандрой. План ливанской кампании разработал новый министр обороны Ариэль Шарон, а начальник генштаба Рафаэль Эйтан (кстати, назначенный на этот пост Вейцманом) охотно взялся его выполнить.

Бегину сообщили, что ливанская операция будет молниеносной, что большая цель будет достигнута малой кровью. Мало что смысливший в военных делах, Бегин слепо доверился Арику и Рафулю. Ведь это были легендарные командиры, сабры с глубокими корнями в стране, воплощавшие в его глазах новое поколение, о котором мечтал Жаботинский.

...4 июня 1982 года в семь утра на столе Бегина зазвонил телефон. На проводе находился начальник Мосада. Он доложил премьер-министру, что в Лондоне совершено покушение на израильского посла в Великобритании Шломо Аргова.

- Кто это сделал??- спросил Бегин.

- Люди Абу-Нидаля,- последовал ответ. Но для Бегина не существовало теперь разницы между Ясером Арафатом и его злейшим врагом. Повод для войны был найден. В девять утра собрался кабинет. Правительство возложило вину за покушение на ООП.

6-го июня израильские войска перешли ливанскую границу. Через несколько дней, когда сражения в Ливане были в разгаре, Бегин выступил в кнессете. «Настало время великих свершений»,- сказал он с гордостью.

Ему казалось, что круг замкнулся. Сначала мир с Египтом, потом уничтожение палестинского политического и военного потенциала, а затем населению Иудеи и Самарии можно будет предоставить автономию. Но такую, какую хочет он, Бегин. Автономию убирать мусор и чистить канализации.

Прошло совсем немного времени, и триумф Бегина обернулся трагедией.

***

Недели сменялись неделями. Все чаще появлялись в израильских газетах траурные рамки. Израильская армия прочно завязла в ливанском болоте. Ставка на христианские фаланги оказалась битой с гибелью Башира Джумайля. Израильское общество переживало раскол. Брожение проникло даже в армию.

Ничто так не раздражало руководителей Ликуда, как напоминания о гибнувшей в Ливане израильской молодежи. «Мы провели в оппозиции почти тридцать лет,- говорили они, - но никогда не использовали погибших для достижения политических выгод».

Но Бегин не мог делать вид, что в Ливане все идет, как надо. Он знал, какую цену приходилось платить за каждый день пребывания на ливанской земле. Имя каждого погибшего уколом вонзалось в его сердце. После целого ряда террористических акций на ливанском побережье, когда солдаты гибли почти каждый день, премьер-министр оказался на грани нервного истощения.

И как раз в это время ужасное несчастье обрушилось на него. Умерла Ализа. 44 года прожили они вместе и были близки, насколько это вообще возможно между людьми. Ализа ждала мужа, когда он находился в советском концлагере. Она единственная была рядом, когда он скрывался в подполье. Она находилась возле него все долгие 29 лет его борьбы в оппозиции. Она с легкостью переносила все горести и невзгоды. Лишь она умела его утешить, подбодрить и поддержать. Она была его единственным другом. По всей вероятности, других женщин никогда не было в его жизни.

Все чаще им овладевало отчаяние. Душа болела почти физически. И не было ему утешения. Однажды к нему пришла женщина, сын которой без вести пропал в Ливане. Она билась в истерике, и Бегин не отходил от нее, хотя у него была назначена на это время встреча с важным лицом из Вашингтона. Напрасно члены кнессета и министры говорили ему, что займутся этой женщиной и отвезут ее домой.

- Я не уйду,- упрямо говорил Бегин,- пока она не придет в себя.

Окружающий его мир медленно колебался и исчезал.

Он уже не мог сосредоточиться, не мог работать. Это уже нечто большее, чем одиночество, страшнее, чем отчаяние. Это душевная болезнь. Три месяца страна фактически не имела премьер-министра, но об этом почти никто не знал. Окружение Бегина делало всю его работу, пыталось любой ценой скрыть его состояние. Близкие ему люди до конца надеялись, что это временный кризис, что Бегин придет в себя. Но Бегин знал, что это не так. Собрав все оставшиеся силы, он сделал решающий шаг.

 

Источник

base.ijc.ru